Военная история N1 (8)

И начались унижения. Постригли нас просто ножницами. Внешность больных тифом. Страх, похмелье, матёрые грубые и жадные солдаты деды нас принимают, стригут, выдают новую одежду коричневого цвета, керзовые сапоги и портянки. Отбирают ценное, делят нашу гражданскую одежду. И мы становимся сразу же измученными солдатами - учениками в отдельном помещении. На каждых 20 или 30 нас есть солдат - дед в звании сержант. Ходим строем и ещё там что то сильно мучительное. Это называлось учебка, длилось несколько недель. Я должен был остаться после учебки в той же части недалеко от дома. В этой воинской части стройбата куда я попал до этого мы постоянно покупали анашу у солдат. Учебку я не помню. Лишь то что там было неприятно. Потом мои друзья напились и перелезли высокий, с колючей проволокой, тщательно запечатанной от наркоманов восточной Москвы и моего города, постоянных клиентов сети продажи анаши, где связанны были даже офицеры части, забор. Дальше всех зашёл друг детства ПК, его мама заправляла кафе части и он ничего не боялся. Его закрыли пока мама пришла на гауптвахту, а меня за это перевели в другую часть на другом конце Москвы в группе 30 таких же новеньких солдатиков. В то время были разные принципы управления солдатами: устав и дедовщина, а там оказалась система с блатными солдатами. Несколько солдат комфортно жили, ходили в тапочках, курили анашу, делали большие деньги на продаже материалов и рабочей силы, под верховенством офицеров. На этих солдат работало несколько сержантов, которые отвечали за исполнение нами работы. Били этих сержантов. Били дедов, били всех, и больше всех нас, новых, запуганных. Прибыв в эту часть мы выстроились в очередь к этим блатным солдатам на оформление с дороги с вещами. Я, как и во многих жизненных ситуациях, стоял последним. Когда я зашел один из самых блатных солдат дагестанец Виталик воскликнул - О, наркоша, я отвечаю что он наркоша! Он обрадовался мне. И они меня так и назвали. И впрямь, когда потом друзья приносили мне анашу я с ними делился. С этими блатными мы почти и не контактировали. Лишь их порученцы сержанты нас заставляли всё делать и били. Даже крутые дагестанцы были засунуты головами в унитазы и тоже против всех десятилетних советских устоев мыли полы. Мне часто доставалось. Один такой подручный сержант Давыдов был ко мне не равнодушен, он не мог пройти мимо меня, чтоб что то мне не сделать, обычно ударить, он забрал мою новенькую телогрейку в обмен на свою. С другими сержантами я был более менее. Были друзья, хорошие ребята моего же призыва. Те кто отслужил год были вместе, и деды вместе. Работали и мыли полы все. И деды. Лишь за короткое время перед увольнением позволялось почувствовать себя дембелем, пошить себе клоуновский китель. Отношения были кошмарными. Тюрьма в Юго-Восточной Азии. Работы тяжёлые, каторжные. Мать приезжала привозила поесть. Друзья пару раз. Они там купили машину и типо бандиты такие стали. Приходилось часто быть дневальным. Это много много часов стоять смотреть в замерзающее окно за шухером, за офицерами. Один раз я стоя заснул, прижавшись лбом к стеклу и меня разбудил ночной дежурный офицер. Меня за это бил конечно же Давыдов. Коренастый блондин, смотрящий на меня всегда плотоядно. Однажды меня на таком посту блатные солдаты угостили стопкой израильского шоколада. Я так хотел оставить. Хотел и маме оставить израильский же! Но съел все. Это был самый вкусный шоколад в моей жизни. Наверное около 300 грамм съел. 7 плиток грамм по 50. Был всегда страшно голодный, но однажды попал в рыбный отдел столовой, где лежала скумбрия, которую нам часто давали жареной с картошкой и казалось такой вкусной, вся эта скумбрия, увиденная мною сырой, была тухлой, она распадалась крошилась в руках, я даже страшно голодный больше есть её не мог никогда. Преимущество дедов и черпаков (1год) было в том что в очереди в столовой стояли перед нами. Первыми был один - два из блатных что снизошли сходить с нами в солдатскую столовую. Они ели хлеб с маслом и вставали, что служило сигналом к окончанию трапезы. А мы, получавшие последними, не успевали поесть, ведь между нами брали еду 100 человек - рота. На бегу запихивали в рот. В казарме не было отопления, +11С' ходили полностью одетые по зимнему внутри, спали, накрываясь всем что есть. Ночью воровали одеяла, вещи и деньги. У меня украли деньги из под стельки сапога. Давыдова я мечтал зарезать во сне. В этой армии было всё плохо, голодно, холодно, страшно и очень хотелось спать. Виталик - дагестанец меня выделял. В одну из первых ночей нас всех и дедов тоже построили в два ряда лицом к лицу вдоль нашего большого прохода. 100 худых мальчиков в трусах. Виталик был в эйфории от наркотиков. В руке резиновая дубинка. Просто так. Он шёл вдоль рядов и бил по лицу наотмашь каждого солдата и сержанта дубинкой. И ни кто не прикрывал лицо рукой, все зажмуривались и получали удар. 100 человек. Я был один единственный из всех, я в ужасе зажмурился при подходе моей очереди, услышал удар о лицо соседа, эрудита колмыка Бегандыкова. Мне Виталик улыбнулся. Я желал этим блатным смерти всё равно. Я их и их сержантов ненавидел. Боялся. Однажды вышел с метлой из веток дерева подметать площадку перед КПП снаружи, вдруг мощный удар по заду ногой! -Жидовская морда,- огромный белобрысый мужик погнался за мной. А я ещё радовался выйти ненадолго наружу). С моими друзьями и сержантом мы курили иногда мою анашу, утаённую от блатных. Всё время служба эта была адским кошмаром. Пол года я был там, я жаловался маме и она смогла перевести меня обратно, в часть рядом с домом. И тут то и началась история. Стержень моей жизни определился, материализовался, как раз и особенно во время службы в части в 15 минутах ходьбы от дома.

Мне надо идти, тч продолжу после...